Фильм построен как поток эпизодов, в которых нет логики, а есть ассоциации и импульсы желания.

Центральная сила Феллини – это либидо (Эрос): желание, которое не стареет и не исчезает, а продолжает возбуждать как раньше. Его «ребенок» – это подросток в пору полового созревания и точка возвращения в прошлое. Но это приход не в век невинности, а приход в момент наиболее интенсивного переживания телесности себя и мира. В этой точке все образы становятся страстными, наполненными трогательной эротичностью. Феллини говорил: «С каждым фильмом я возвращаюсь к своей жизни как к фантазии о прошлом». В «Амаркорде» экран становится своего рода проекцией сознания режиссёра.

У Феллини нет анализа, травмы, глубокой рефлексии, а есть яркий эрос как возможное коллективное переживание, поднятое из глубин психики. Но при этом он также напоминает нам о некой границе, где Эрос уступает Танатосу. Это смерть: она появляется в образе матери. В отличие от Бергмана и Тарковского этот образ асексуален – мать Мадонна и Ангел, как напоминание о месте предела чувственного мира (так же работают образы Джульетты Мазины в кинематографе Феллини, или конец «Сладкой жизни» со взглядом пойманной чудо-рыбы прямо в кадр). И финальная сцена замужества Градиски – то есть ее переход в статус будущей матери – сопровождается явлением большого ветра (ветра истории), сметающего все фигуры прошлого на пороге Второй Мировой войны. Однако удар «смерти» – этот источник мысли о себе и бытии в духе Гамлета – краток. Мы не успеваем задуматься. В мире Феллини мысль ускользает как отсроченное свидание с Богом. Как Ангел. И мы смеемся.