Образ Христа в кино менялся вместе с самим кинематографом и вместе с тем, как XX век понимал человека, веру, сомнение и страдание. От почти неподвижной священной иконы раннего Голливуда до предельно телесного и уязвимого Христа современного кино – каждый режиссёр создавал не просто экранный образ Иисуса, а собственный ответ на вопрос: что значит быть Христом – Богом, жертвой, революционером или сомневающимся человеком перед лицом своего предназначения?

В «Царе царей» Сесиля Б. Де Милля 1927 года Христос в исполнении Х. Б. Уорнера ещё почти полностью принадлежит религиозной иконографии. Это не столько психологический персонаж, сколько образ, предназначенный вызывать благоговение. Он возвышен над окружающими, его присутствие само по себе становится чудом. Перед нами Христос-символ, почти икона: дистанция между ним и обычным человеком сохраняется.

Совсем иначе возникает Христос у Пьера Паоло Пазолини в «Евангелии от Матфея» 1964 года. Энрике Ирасоки играет его аскетично и жёстко. Этот Христос не столько утешает, сколько требует. В нём чувствуется радикализм евангельского слова, вызов существующему порядку, почти революционная энергия. Пазолини снимает его без привычной религиозной декоративности: Христос оказывается человеком действия и слова, способного нарушить спокойствие мира.

В «Иисусе Христе – суперзвезде» Нормана Джуисона 1973 года происходит ещё один важный поворот. Христос Теда Нили уже принадлежит культуре 1970-х – эпохе психологизма, сомнения, внутреннего кризиса. Здесь особенно важен вопрос не только о том, кем является Христос для других, но и о том, что значит для самого человека осознавать себя Христом. Он уязвим, устал, испытывает страх, раздражение и одиночество. Божественная миссия становится психологической тяжестью.

Через несколько лет Франко Дзефирелли в «Иисусе из Назарета» создаёт, пожалуй, один из самых узнаваемых и «канонических» образов экранного Христа. Роберт Пауэлл играет его спокойно и почти отстранённо. Здесь достигается своеобразное равновесие между человеческим и божественным: Христос способен на сострадание и эмоциональную близость, но одновременно остаётся фигурой, принадлежащей другому, сакральному измерению. Этот образ как будто примиряет традиционную иконографию с требованиями психологического кино.

Но в «Последнем искушении Христа» Мартина Скорсезе 1988 года равновесие нарушается сознательно. Христос Уиллема Дефо радикально человечен. Он боится, сомневается, мучительно пытается понять собственное предназначение. В центре фильма оказывается конфликт между свободой выбора и предопределённостью. Если Христос заранее лишён возможности отказаться от своей судьбы, возникает вопрос: что тогда означает его жертва? Скорсезе делает человеческое сомнение не противоположностью вере, а условием настоящего выбора. Его Христос велик именно потому, что способен представить другую жизнь – любовь, семью, старость, обычное человеческое счастье – и всё же возвращается к своей миссии.

Наконец, в «Страстях Христовых» Мела Гибсона 2004 года центр тяжести вновь смещается. Здесь почти исчезает психологический анализ личности Христа, зато на первый план выходит тело. Джим Кэвизел играет Христа прежде всего как страдающего человека и жертву. Фильм заставляет зрителя не столько размышлять о страдании, сколько физически его переживать. Телесность становится главным способом вызвать эмпатию: божественная жертва предъявляется через боль человеческого тела.

Так за несколько десятилетий кино проходит огромный путь: от Христа-иконы к Христу-человеку, от благоговейной дистанции – к психологической и даже физической близости. Меняется не только способ изображения Христа, но и сама постановка вопроса. Раннее кино спрашивает: как показать священное? Пазолини – насколько радикальным было евангельское слово? Джуисон и Скорсезе – что чувствует человек, обречённый быть Христом? Гибсон – можем ли мы через чужую боль приблизиться к смыслу жертвы?

И, возможно, именно поэтому история экранного Христа оказывается одновременно историей самого кино XX века: от символа – к психологии, от иконы – к телу, от уверенности – к сомнению.